«Один достает телефон: «Нас ГУБОПиК просил тебя избить за сопротивление, но они нас достали»

Алексей (имя изменено в целях безопасности) до 2020 года был успешным человеком: сменил несколько профессий, работал в медицине, имел собственный частный бизнес. Но пандемия коронавируса и августовские события перевернули его жизнь. За свою гражданскую позицию он прошел через жестокие задержания, пытки холодом в ШИЗО и издевательства администрации.

Ковид, протесты и точка невозврата

Пандемия коронавируса 2020 года показала беспомощность системы, и Алексею, как бывшему медику, пришлось не только бороться за собственную жизнь, но и наблюдать за тем, как государство полностью переложило ответственность на волонтеров. Именно тогда и пришло понимание, что дальше так продолжаться не может.

— В начале 2020 года, когда пришел ковид, я как бывший медик понимал, что нужна изоляция. Я видел, что власти не справляются, все держалось чисто на волонтерах, на самоорганизации. В июле я сам очень тяжело заболел ковидом. У меня была кишечная форма, кровоточил желудок, двенадцатиперстная кишка, температура под 40 была, я терял сознание.

Один раз просыпаюсь от того, что на мне сидит жена, бьет меня по щекам и плачет: «Сделал здесь детей и решил меня одну оставить!» Я подумал: нет, надо уже как-то идти вверх.

Лекарства привезли из России, у нас их не было. Выкарабкался, потом еще раза три на ногах переносил.

В августе мы уже так этого нахлебались, что поняли: надо что-то менять. Каждый раз строишь планы, берешь кредит, рисуешь бизнес-план, а потом бах – какой-то указ выпускается, и все. Ты снова с разбитыми горшками. Мы с женой голосовали за Светлану Георгиевну, ходили на марши. Я был зарегистрирован в группе «Белые халаты», там выкладывали фото побитых людей – просто ужас.

В этом чате Алексей оставлял комментарии, в которых выражал несогласие и возмущение насилием силовиков и жестоким избиением протестующих.

День задержания и принуждение к видео

Арест произошел неожиданно, когда мужчина просто ехал в магазин. Вместо официальной процедуры он столкнулся с насилием на улице. Цель силовиков была простой: сломать морально, запугать и заставить записать очередное «покаянное» видео для телеграм-каналов силовиков, рассказывает собеседник.

— Я выехал около 11-ти из дома на велосипеде, и через 150 метров меня подрезает Geely. Сразу понял – менты. Выбегают четверо в штатском, пытаются схватить, я сопротивляюсь, уклоняюсь. Один достает «корочку» и говорит: «Почему нет фликера?» Чтобы сбить с куража. Потом удары шокером, все по классике. Положили меня. Я им говорю: «Вы с виду реальные бандиты, такие корочки можно в Москве в переходе приобрести».

Надели наручники, увезли в Следственный комитет, потом к операм. Пристегнули наручниками к креслу. Думаю: сейчас будут бить. Один достает телефон: «Нас ГУБОПиК просил тебя избить за сопротивление, но они нас достали. Давай мы просто запишем видео, что сопротивление – это плохо».

Когда человек несколько часов под таким жестким прессингом, уж пофигу что говорить, ты не отдаешь отчет ничему. Записали и выложили в свой Telegram-канал. Дома устроили обыск, напугали детей. Телефон я им помог разблокировать, думал, все равно же взломают. Хотели пришить статью за «экстремистскую организацию».

СИЗО: «Володарка – это пионерлагерь»

После задержания начался долгий этап по камерам. Алексей вспоминает, что известная своими суровыми условиями «Володарка» казалась чуть ли не санаторием по сравнению с тем СИЗО, куда его перевели позже. Там администрация превращала жизнь политических заключенных в повседневную психологическую и физическую пытку.

— В ИВС подсаживают утку – такого прожженного зэчару, альтернативного сотрудника, который выпытывает информацию. А потом перевезли в СИЗО.

Володарка – это просто пионерлагерь «Мусоренок» по сравнению с тем, где я был. Тебя там постоянно «бодрят», не дают расслабиться. Письма все читают при тебе, комментируют сальными шуточками твою любовь к жене.

Каждый день обыск, и во время него специально уничтожают твое имущество. Например, пакеты с печеньем и вафлями пожмякают так, что это только труха, и разорвут, чтобы все высыпалось на одеяло. Туалетную бумагу серпантином запускают в воздух. Фотографии трепали так, ища «водяные знаки», что они просто не выдерживали и рвались. Пока обыск, ты сидишь на корточках. И голые досмотры каждый день.

Избивали всех, но особенно политических они реально ненавидели. Любили поставить в «ласточку» – раздвинуть ноги почти в шпагат, и ты должен опираться на стену вывернутыми тыльной стороной запястьями. Головой прикасаться к стене нельзя, за это дубинкой лупят или пенделей вешают. Сидеть в камере можно только за столом, на нары садиться нельзя.

Еще в СИЗО, перед тем как отправить меня в колонию, администрация назначила мне профилактический учет. Чтобы не быть голословным и не говорить с чужих слов, я опробовал на себе абсолютно все ограничения для «политических».

Мне повесили ПУ-10 – «склонность к экстремистской и иной деструктивной деятельности». Но на этом они не остановились: позже мне «добавили» ПУ-3 – «агрессия и нападение на администрацию, захват заложников», ПУ-7 – «суицид и членовредительство» и ПУ-5 – «изготовление и передача запрещенных предметов».

Колония: желтые бирки, запрет на творчество и низкоквалифицированная работа

Система профилактических учетов в колонии превращается в инструмент тотальной изоляции человека от любой социальной жизни. Политическим заключенным запрещают участвовать даже в самых обычных мероприятиях.

— В колонии тебе не дают заниматься вообще никакой деятельностью. Участие в спортивных секциях и соревнованиях полностью запрещено. Вот идешь на соревнования, а там перед самой регистрацией видят твой нагрудный знак желтого цвета – эту желтую бирку. Сразу спрашивают, какой учет. Говоришь, что 10-й. А тебе в ответ: «А-а-а, вам нельзя».

И все, твое участие отменяется.

Как-то я попытался сделать поделку на конкурс к Пасхе. Заморочился не на шутку. Купил в магазине кучу спичек – и это при том, что для нас действует жесткое ограничение на покупки, всего на 2 базовые величины в месяц (в тюрьме потом вообще была 1 базовая). На промзоне пришлось добывать «запрещенные вещи»: клей ПВА, морилку и лак для дерева.

Из всего этого я склеил великолепный храм с куполами, окнами, дверями и крестом. Покрыл купола и дверь морилкой, потом лаком – вышла удивительной красоты вещь.

Чтобы изделие имело хоть какой-то шанс, я зарегистрировал его в клубе колонии под фамилией своего друга – обычного уголовника, а себя записал в помощники. Позже ребята из осужденных, которые работали в клубе, рассказали, что этот храм сразу же забрал себе в кабинет заведующий клубом.

В самом внутреннем конкурсе он так и не участвовал, но потом его отправили на областной конкурс. Нам с другом за это не дали ни дополнительного видеозвонка, ни посылки – абсолютно ничего.

Кроме этого, всех политзаключенных на всех колониях, где я был, отправляют исключительно на низкоквалифицированную работу (НКР).

Нас заставляли чистить отходы резины от корда, отдирать оплетку из проволоки. Руки от этого постоянно растерзаны в кровь. К тому же, эта резина обработана каким-то щелочным порошком, поэтому любые раны, порезы и уколы мгновенно начинают гнить. Приходилось постоянно обрабатывать кожу кремами, спасало только то, что родные присылали перчатки.

Медицина как инструмент издевательства

В исправительной колонии бывший медик собственными глазами увидел тотальное нарушение прав человека. Медицинская помощь была практически отсутствующей, а здоровье заключенных игнорировалось офицерами. Но даже медицинские знания героя администрация пыталась использовать в своих целях, пока не вмешивался оперативный отдел.

— Стоматолога там физически не было ни одного. Были дежурные помощники начальника колонии (ДПНК) – это ответственные старшие офицеры, которые устраивали свое самодурство. Больных людей, например с люмбалгией, они загоняли на промзону работать. Какой из его работник? Он конечности может лишиться! Но офицерам нужно план выполнять.

В ПКТ сидел человек с пупочной грыжей, она реально росла. Можно было свозить его в город под конвоем, но три месяца все спускалось на тормозах.

Еще случай: согласно Уголовно-исполнительному кодексу за 30 суток до освобождения человек может не стричься.

Парню оставалось 12 дней, он начал доказывать это ДПНК. Майор закуксился и посадил его в ШИЗО за «неопрятный внешний вид». Его бросили в самую холодную камеру, плюс 10 градусов, сняли нательное белье. Он нашел спички и зажег костер, чтобы привлечь внимание. Силовики этого парня вынесли на мороз, порвали одежду и жестоко побили.

При этом по выходным один из ДПНК начал вызывать меня в санчасть, чтобы оказывать скорую помощь осужденным. Люди теряли сознание на утренней проверке, страдали от высокого давления, а дежурный фельдшер или врач приезжал на работу только в 9 часов утра. Меня приводили под конвоем, я проводил все необходимые мероприятия, спасал людей. А как-то через несколько недель этот же ДПНК вызывает меня и говорит:

— А что же ты не сообщил, что у тебя 10-й профучет?

Я ему отвечаю:

— А что это меняет? Я же помощь оказываю в полном объеме и профессионально.

Он мне:

— Меня отчитал заместитель начальника по режимно-оперативной работе и сказал, чтобы я вас больше не привлекал...

Вот так человеческая жизнь проиграла инструкциям.

Угрозы семье, фальсификации и тюремный режим

Система требовала не просто подчинения, но и предательства. Администрация использовала любой повод, чтобы дать политическим статус «злостного нарушителя».

— В колонии дежурный помощник заставлял нас от машины до карантина перетаскивать тяжелые сумки на корточках. Железобетонно нужно сделать так, чтобы «бэчэбэшник» стал «злостным нарушителем». Дают дежурство и придираются. Начальник отряда отодвигает тумбочку, проводит белой перчаткой – а там чисто. Он мне: «Ты меня учить будешь? Ты должен получить нарушение».

Дали за то, что плафоны на потолке не помыл (а стремянки у меня не было). Второе нарушение дали за то, что в тумбочке лежали конфеты и печенье.

Нас раздели в ШИЗО, и потом перевели в другую колонию. Там оперативник начал меня склонять к сотрудничеству – писать доносы на своих политических. Я ему говорю:

— Мы с вами враги, но врагов надо уважать. Я имею честь и слова имеют вес. Такой бумаги не появится.

Он показывает мне смартфон и говорит:

— Сейчас наберу номер зондеркоманды, придут, обыскают квартиру, жену посадят, а детей в интернат.

Я ему говорю:

— Ты кто после этого? Ты жене и детям угрожаешь. Ты не Юрий, ты Юля, ты вообще фу!

Через неделю нас с другими заключенными бросили в ШИЗО, а потом тихонько вывезли этапом.

Чтобы отправить Алексея на еще более жесткий тюремный режим, администрация составила совершенно абсурдную характеристику для суда.

— Чтобы понять всю степень лицемерия и неадекватности администрации, приведу пример из моей характеристики, которую они писали в ходатайстве для суда: «...не участвует в спортивной и досуговой деятельности исправительного учреждения, не посещает воспитательные мероприятия, не делает должных выводов...» Они же сами мне все это запретили из-за учета, и сами же пишут, что я не участвую!

Сразу вспоминается «полиция мысли», мыслепреступления из фантастических романов Оруэлла и миелофон у Алисы Селезневой. Короче, по их бумагам, я – некий демон из 80-го уровня бездны, которого сдерживают лишь усилия команды опытных экзорцистов. Нет слов, одни эмоции.

137 суток в ШИЗО и выводы о свободе

В тюрьме главными испытаниями стали пытки холодом, полная изоляция и столкновение с криминальным миром, который руководился приказами администрации.

— В тюрьме ШИЗО – это просто ужас. Камера метр шестьдесят на два с половиной. Из них квадратный метр занимает огромный пьедестал – туалет. Три с половиной шага по диагонали – все помещение. Окно никогда не закрывается: там стеклоблок, в который вмонтирована металлическая труба, чтобы было прохладно. Ты спишь и живешь словно на улице. Всего я просидел в ШИЗО 137 суток.

В тюрьме уголовники (мы их называли «менты в телогрейке») по заданию администрации засылали «зверьков», чтобы отобрать у политических «на общак» чай, сигареты и вещи.

Медицины совсем не было. Мы садились на голодовку просто чтобы медики начали работать, так как люди от отчаяния вены вскрывали. Информационный голод таков, что только чтение спасало от превращения в животное. Даже после истечения срока тюремного режима система отказывалась отпускать меня вовремя.

Беларусь 20-го года и сейчас – это две разные страны. Мы в тюрьме были более свободными, чем люди в Беларуси сейчас.